Вторая по популярности тема после стихов о любви - это стихи о жизни - философские стихи. Это очень легко объяснить - ведь любого человека волнуют вопросы жизни и смерти, отношений с окружающим миром. Любой, а тем более человек пишущий, рассуждает на темы добра и зла, правды и лжи. Жизнь самого автора становится темой его стихотворений - размышлений.
Поэты часто пишут о роли поэзии в жизни автора, на темы творчества и влиянии его на судьбу.
Философские стихи достаточно трудная тема. Если в стихотворениях о природе или любви достаточно выразить чувства, эмоции, настроение, то в философских стихах о жизни у автора должен быть багаж жизненного опыта, глубокие интересные мысли, которыми он хочет поделиться с читателем. Если автору нечего сказать, то философские стихи о жизни не получатся.
Поскольку местo в стихотворении ограничено, и стихотворение - не философский трактат, то хорошие стихи о жизни - многоплановые. В них заложены целые пласты смысла и строки в таких текстах очень часто хочется разобрать на цитаты.
Стихи о жизни не всегда легки для понимания, часто имеют разные прочтения, но этим и хороши. Любой думающий человек, серьезно относящийся к жизни, оценит такие строки.
У нас много стихотворений такого плана, и мы хотим предложить вашему вниманию лучшие философские стихи о жизни наших авторов. Правда, это лишь малая часть того, что есть на нашем сайте. Если вам будет недостаточно и захочется почитать еще, заходите в разделы "Палата №6" и "WWW поэзия" и читайте. Надеемся, что вам понравится.
А еще мы рады предложить вам подборки стихотворений:
На горе стоит избушка, на избушке - сизари. Выпьем с горя. Где же кружка? Нету кружки, хоть умри. Но изба красна углами, в ней и печка, и кровать. Взвейтесь, соколы, орлами! Полно горе горевать. Я не гневен. Где же гнев-то? Мне понятно, что со мной. К черту психотерапевта, не такой уж я больной. Ой вы кони, мои кони... По пятнадцать раз на дню телевизор фирмы "Sony" кажет всякую херню: в нём сюжет пустой и мелкий (потому-то и в цене), то там вздохи на скамейке, то прогулки при луне. Книги кончились. Куда-то укатили все друзья; и летит за датой дата, в тусклом воздухе скользя.
У печи стоит компьютер, наказанье и удел. Будь ты проклят, дистрибьютер знаменитой фирмы "Dell". Мне б сбежать из этой хаты, но в тягучем затхлом сне атыбатые солдаты остаются на войне. Все дорожки - вон из храма. Ни надежды, ни врага... Миллион охранных грамот не поможет ни фига. Вроде б рядом - жизнь и гомон, а на деле - в сотнях лье... Прометеем я прикован к этой чертовой скале. Глянь - сидение из плюша. Глянь - с перинкою кровать... Прилетай к нам, друг орлуша, нашу печень поклевать. В горло врос крючок на леске. Душу больше не спасти. Не с меня ль писал Вишневский "Одиночество в Сети"?
Но по данным трех разведок и философов-ослов, жизни нет и так, и эдак. Со словами и без слов. Где-то тихо бродит Муза - я не отдал ей должок. На двери висит мезуза и для обуви рожок. А вокруг бушует лето от шести и до восьми, но и это (даже это!) - на исходе, черт возьми. Не признанье, не опала. Всё спокойней сердца стук... Цель на мушку не попала. Или мушку съел паук. Что по курсу - всё знакомо. А хотелось - только ввысь... Жизнь промчалась, как оскома. Получи и распишись. Но беда ль, что путь - несладкий, и садам уже не цвесть?
Мне по жизни всегда тяжело с дураками, не понять мне победного их естества. Где б ни встретил я их - под Бордо ли, на Каме, - я ломаюсь. Пасую. Теряю слова. На их фоне литом я - разорванный в клочья. И летят в никуда, словно пух с тополей, все тревоги мои, все мои многоточья мимо тех, для кого одноточья милей. Дураки не умеют высчитывать шансы, им достаточно в спектре лишь пары цветов. Ну а я так затейливо верю в нюансы и так страшно к ответам простым не готов. Я нелепым галопом скачу по манежу; мне комфортно, как будто корове на льду... Семикратно подумав - я вряд ли отрежу. А отрезав - на "нет" от сомнений сойду. Хорошо им - красивым, простым, белобровым; направленья у них - только север и юг. На моих же дорогах свихнулся бы Броун, заблудившись на тропах, заверченных в круг. Тяжело на балу. Тяжело после бала. Неприглядна жара. Безобразны дожди. Вечный поиск решений... Хорошего мало в старом шахматном правиле: "Взялся - ходи".
В нервотрёпочных буднях, в их шуме и гаме, ежечасно с добром соревнуется зло. Мне по жизни всегда тяжело с дураками. Им, наверное, тоже со мной тяжело. Все беседы у нас - "До свиданья!" и "Здрасьте!"; мы друг друга навряд ли поддержим плечом... Мой хронический вирус житейских несчастий их иммунным системам, считай, нипочем. В остальном - мы по тем же гуляем бульварам и глядим, как уходят июльские дни... Право, лепо ли мстить неразумным хазарам лишь за то, что не слишком разумны они?! Тут копи, не копи - а судьба раскулачит. Что ни делай, а в трюме откроется течь... Раз уж "счастье" и "разум" - антонимы, значит, вся игра изначально не стоила свеч. Все метания эти подспудны. Бесшумны. Единица, дрожа, изгибается в ноль. В обывательском крике: "Ты чё, больно вумный?!" к слову "ум" не случайно приставлена "боль". Болевые рецепторы резво затронув и освоив страданий земных буквари, вездесущие сто миллиардов нейронов планомерно взрывают меня изнутри.
Но - покуда живу, никому не мешая, не встревая в бои, не плывя за буи, - мне осталась надежда. Одна. Небольшая. На нее лишь одну упованья мои. Надоело искать оправданья фальстартам и держаться за древки привычных знамён... Я умён - по обыденным чьим-то стандартам. По высоким стандартам - не слишком умён. Ну а значит - не всё так печально и тускло, и финал постановки не так уж и скор: я не знаю, о чем говорил Заратустра и не знаю, о чем промолчал Кьеркегор. Слишком рано смотреться...
Найдите кого-то яростней и лютей -
такого, как Майкл Дуглас и Деннис Хоппер.
Не надо меня башкою - в котёл страстей.
Какой из меня - подумайте! - мыльный опер?
Считайте, что я - с холодной водой брандспойт;
меня провести немыслимо на мякине.
И нет на моих дорогах Забриски Пойнт,
а сердце мое - отнюдь не атолл Бикини.
В отсутствии чувств вините меня? - пускай.
Бросаете гневно в спину: "Какая сволочь!"
На каждую Герду есть ледовитый Кай,
на каждую кислоту - непременно щёлочь.
Всё то, что горело - серый безликий прах,
и чиркать по сердцу спичкой не надо. Сорри.
В прохладных моих, в приватных моих краях -
какие-то нынче тихие инфузори.
А всё, что меня влекло и еще влечет -
змеёй уползло в забытую всеми нишу...
Ведь кто-то вверху обратный включил отсчёт,
и я его слышу.
Каждою клеткой слышу.
Секрет:
Найдите кого-то яростней и лютей -
такого, как Майкл Дуглас и Деннис Хоппер.
Не надо меня башкою - в котёл страстей.
Навряд из меня получится мыльный опер.
Считайте, что я - с холодной водой брандспойт;
меня провести немыслимо на мякине.
И нет на моих дорогах Забриски Пойнт,
а сердце мое - отнюдь не атолл Бикини.
В отсутствии чувств вините меня? - пускай.
Бросаете гневно в спину: "Какая сволочь!"
На каждую Герду есть ледовитый Кай,
на каждую кислоту - непременно щёлочь.
Всё то, что горело - серый безликий прах,
и щелкать по нервам спичкой не надо. Сорри.
В прохладных моих, в приватных моих краях -
какие-то нынче тихие инфузори.
А всё,
Чего - поди пойми!- ждала ее душа?
Чем виделись в мечтах тропинки и дороги? -
но с милым был ей рай. Пространство шалаша,
как в зрелищном кино, раздвинулось в чертоги.
Она была юна, прекрасна и легка;
смертельный омут глаз, точеный нежный профиль...
Но жизнь брала своё: стиральная доска,
потертое трюмо да на плите - картофель.
И каждый новый день вмещал в себя века.
Кипел в кастрюле суп. Вода неслась по трубам.
Из "ящика" вещал багровый член ЦК,
одышливо пыхтел и вяло цыкал зубом.
От тысячи забот трещала голова,
но ей же не впервой: сутулилась. Молчала.
Работы было две. И сына - тоже два.
Ах да, еще и муж. Любимый. Поначалу.
Была ее рука в мозолях от весла,
а время шло и шло... Рельеф меняла местность...
Он бил ее порой, но в целом не со зла -
за этот скорбный лик. За эту бессловесность.
Я знал его слегка. Ее немного знал -
Фортуна всех в один колодец окунала...
Причудливым мазком я б выписал финал
в истории моей.
Да только нет финала.
(с) Александр Габриэль
Секрет:
Чего - поди пойми!- ждала ее душа?
Чем виделись в мечтах тропинки и дороги? -
но с милым был ей рай. Пространство шалаша,
как в зрелищном кино, раздвинулось в чертоги.
Красавица! - и стан, и локон у виска,
смертельный омут глаз, точеный профиль резкий...
А жизнь её - совок. Стиральная доска.
Потертое трюмо. На окнах занавески.
И каждый новый день вмещал в себя века.
Кипел в кастрюле суп. Вода неслась по трубам.
Из "ящика" вещал багровый член ЦК,
одышливо
Когда пробьет кремлевский прейс-курант,
Когда взовьются с грохотом петарды,
И старый машинист, отставив нарды,
Вздохнув, сорвет заржавленный стоп-кран;
Когда рванет на улицы поток,
Бессмысленный, безумный и могучий,
Смешает в беспорядочную кучу
Живых и мертвых, запад и восток;
Когда Аврора тонну конфетти
Со стоном изрыгнет из главной пушки;
Запляшут Ча-ча-ча в конце пути
На курьих ножках райские избушки;
И некто, мирно спавший взаперти,
Проснется и возьмет тебя на мушку;
Когда суфлер тихонечко, на ушко,
Тебе шепнет последнее «прости»,
И ось времен фигурой Лиссажу
Свернется в окончательном реванше –
Тогда, тогда – и ни секундой раньше –
Ты скажешь ей: «Прощай, я ухожу».
2.
Вечер уходит, забыв проститься, через входную дверь.
Дом засыпает,...
Полумертвое время – две тыщи какой-то на сходе,
Полуправду вещает с экранов заточенный вождь,
Снова ходит юродивый дед, снова белое в моде,
Снова бьется в стекло на лету замерзающий дождь.
Оливье заполняет страну до тазов и утятниц,
С повтореньем витка поздравляет друг друга народ,
Полумертвая матрица сумм наворованных пятниц
Передвинет неслышно число под стихом в новый год.
Ложатся в концепцию вечности снежные зимы,
Где после февральских метелей - черёд декабря.
Так холодно, что замерзают в раю серафимы,
укрывшись шестью одеялами крыльев. Не зря
синоптики делают ставки на белое поле.
Плохая погода и новости. Смутные дни.
И хочется, выпив для храбрости, крикнуть: «Доколе?»
в открытое небо. Но мы во Вселенной одни.
Никто не услышит. И нет мирового реестра,
где вписаны люди и судьбы. Примёрзла губа
к трубе у солиста весьма духового оркестра,
и гулкое соло выводит печная труба…
А лето придумано. Лето – красивая сказка.
Сеанс для детей, где билеты – всего по рублю.
А что с алкоголем? Здесь дело подходит к развязке,
и если завязано крепко, тогда разрублю.
Иначе, увы, не спасут ни чугун батареи,
ни блёклое солнце, ни лучшие в мире врачи.
Но это для тела, а душу, я знаю, согреет
Один огонёк небольшой новогодней свечи…
(C) Migov
Секрет:
Стремятся к своей бесконечности снежные зимы,
и за февралём наступает черёд декабря.
Так холодно, что замерзают в раю серафимы,
укрывшись шестью одеялами крыльев. Не зря
синоптики делают ставки на белое поле.
Плохая погода и новости. Смутные дни.
И, выпив для храбрости, хочется крикнуть: «Доколе?»
в открытое небо. Но мы во Вселенной одни.
Никто не услышит. И нет мирового реестра,
где вписаны люди и судьбы. Примёрзла губа
к трубе у солиста весьма духового оркестра,
и гулкое соло выводит печная труба…
А лето придумано. Лето – красивая сказка.
Сеанс для детей, вход и выход – всего по рублю.
А что с
Сезон удач закончился. Давно известно – ждёт простая неизвестность, знакомая почти до рвоты местность, вино, кабак, сортир… Опять вино, что для меня как колдовской отвар. Пусть сказка – ложь, но как же без отвара? И рыжая соседка с перегаром опять припрётся предлагать товар. И я куплю, изысканный пиит, за пару рюмок рыхлый целлюлит. Кляну себя – но хочется тепла, здесь и сейчас, пока в моём стакане вино осталось. За окном в тумане другая сторона добра и зла. Там всё иное – солнце и луна, и всё не так, как кажется отсюда. Так хочется закрыть глаза, покуда не одурел от вида из окна… Что жизнь и смерть я бросил на весы, мне с укоризной тикают часы. Ну что ж, пусть так, со мной аптечка ФЭСТ. In God We Trust, пусть даже и с похмелья. Пусть снова в молоко – не знаю цель я, да и мечту не видел я окрест. Так чёрен день, что ночь – белым бела, как в Питере, хотя кругом не Питер. И, пьяный, на все буквы алфавита кляну себя, что хочется тепла; что белый свет так безнадёжно бел; что чёрный ворон к другу улетел…
(C)Migov
стихи о жизни