"Ступени"

[Константин]

Глава 1.
- Макеев, ну где тебя носит?! – школьный комсорг Лариса Соболева нервно схватила Витю за рукав пиджака и притянула к своей крупной фигуре. – Нам через 10 минут выходить, надо быстро пробежаться по процедуре. Я не хочу краснеть за вас в райкоме!
Лариса была старше Вити на два года, училась в выпускном десятом классе, поэтому казалась ему совсем взрослой. А ее немаленькие формы и самая высокая школьная должность внушала не только ему трепет и уважение.
- Ладно, Краснов с Юрьевым – по ним ПТУ давно плачет, но ты то где шляешься? – комсорг грозно сдвинула свои черные брови. – Учти, подведешь школу – пеняй на себя!
- Лариса, извини, - начал оправдываться Витя, - я расписание на завтра смотрел. У нас физичка заболела, а она еще и информатику преподает, сказали уроки заменят.
- Ты больше время не нашел. Марш в пионерскую!
В пионерской комнате, немного нахохлившись, сидело несколько семи и восьмиклассников, которых через час-другой должны были принимать в комсомол. Тихонями сидели даже шебутные, поскольку каждый внутренне переживал предстоящий торжественный момент. Это было важно и почетно: расстаться с пионерским галстуком и стать почти взрослым. Комсомольцы важничали своими взрослыми галстуками, а комсомолкам разрешался более дамский вариант причесок и макияжа. В разумных пределах, конечно!
Для тех же, кто не осознавал всю ответственность момента, как два отпетых хулигана Краснов и Юрьев, существовала грозная фигура Соболевой и стратегическая авиация в лице зама по внеклассной работе – Маргариты Леонидовны. Она же Марго. Против нее пасовали даже бывшие выпускники, норовившие проскочить на школьные дискотеки. Марго пристально и грозно посмотрела на вбежавшего Витю.
- Макеев! Быстро сел! Все на месте?
- Да, Маргарита Леонидовна, все 16 человек, - Соболева заняла свое «президиумное» место у торца длинного стола. – Так, ребята, давайте все быстренько повторим. В райкоме не галдим, ведем себя тихо. Не садитесь лучше никуда, пока не пройдет прием, будьте чистыми и опрятными.
- Юрьев, тебя это тоже касается! – организатор стукнула журналом по соседнему столу, откуда она зорко наблюдала за учениками. – Была бы моя воля, так тебя и в пионеры не принимала! Быстрее бы ты восемь классов закончил и в ПТУ!
- Маргарита Леонидовна, а что в шараге плохого? – дерзко возразил Юрьев.
- Как бы им там самим не поплохело от Хмурого! - бросил кто-то реплику, и все дружно засмеялись.
- Так! Прекратили смеяться! – лицо Соболевой запылало от возмущения. – Как вам не стыдно! Сейчас вам предстоит влиться в одни ряды с Олегом Кошевым, Зоей Космодемьянской, Лизой Чайкиной, а вы!
Ученики пристыжено умолкли.
- Ладно, уже некогда репетировать, уходим! – Марго погрозила пальцем зачинщикам шумного веселья, и стала давать в полголоса какие-то указания Соболевой. Витя вместе со всеми стал собираться в райком комсомола.
Надо сказать, что, несмотря на небольшую выволочку, Виктор чувствовал себя героем. Подумать только, у всех рекомендации в комсомол от старшеклассников, а у него от настоящего коммуниста, причем далеко не последнего человека в городе. От дяди Петра - Прохорова Петра Васильевича, - который был главным инженером на крупном химическом предприятии.
Девчонки всю дорогу вились вокруг комсорга, постоянно задавая ей вопросы. Та обстоятельно отвечала. Мальчишки, как обычно это ведется, обсуждали кто увиденный в кинотеатре фильм, кто (более продвинутый) последние альбомы «Iron Maiden», «Accept» и «Scorpions». Тяжелый рок был в почете у пацанов, хотя многие и не понимали его сути. Признаваться в этом было, понятно, стыдно и стремно, поэтому даже последний лопух согласно кивал словам знатока харда Гоше Борисову.
Так, за разговорами и болтовней, они незаметно подошли к зданию, где располагался городской комитет комсомола. На редкость теплый октябрьский день настроил всех на миролюбивый, спокойный лад. Лариса первая подошла к массивной, солидной деревянной двери, взялась за длинную вертикальную ручку и с силой дернула ее на себя. Подростки, как цыплята быстро пробежали внутрь, и только после этого заботливая наседка вошла вслед замолкшим и взволнованным ребятам.
Все они шустро поднялись на второй этаж, где в полголоса переговаривались их сверстники из соседней школы. Мальчишки обменялись недружелюбными взглядами (районы, где располагались школы, не базарили между собой, но и особой любви r чужакам никто никогда не испытывал). Самый дерзкий из них попытался грубо зацепить вновь прибывших, но звонкий и крепкий подзатыльник их учителя пресек возможный конфликт на корню, вызвав тихий смех с обеих сторон.
Лариса замахала руками, указывая дальнейший путь продвижения, и будущие комсомольцы прошли в еще один вестибюль, где их встретила красивая, но официальная девушка лет 23-х.
- Все пришли Соболева? – просила она сухим, слегка доброжелательным тоном.
Лариса кивнула, доставая свои списки, и, сверяя их с неприступной красавицей. Витя, как и все мальчишки, восторженно разглядывал Снежную Королеву (так он ее назвал про себя).
Ее русые, завитые волосы, были просто, но элегантно закручены как-то к верху, удлиняя красивую форму головы. Красивые яркие глаза сверкали в обрамлении черной туши и подводки. Такой правильный красивый нос мог быть только у настоящей королевы. А темно-красные красивые губы только подчеркивали обаятельность и неприступность их хозяйки. На красивых ушах блистали, строго качаясь, алые рубины в золотой оправе. Красивую шею официально обнимала горловина белоснежной водолазки. Сама водолазка довольно откровенно обтягивала красивую стройную фигуру, подчеркивая и вызывающе выставляя высокую красивую грудь, на которой прочно расположился золотой кулончик, прикрепленный к длинной золотой цепочке.
Витя поспешно перевел взгляд ниже, на серо-бежевую в косую клетку юбку чуть ниже колен с черным, тонким блестящим пояском. Завершалась красавица белыми туфлями с открытым носом.
Внутри Вити что-то зашевелилось (надо думать, что не только у него), но крамолу неожиданно и решительно разрушил тихий, но твердый голос Соболевой.
- Внимание! 37-ая сейчас заканчивает. У них один остался. Следующие сразу мы. По алфавиту, как я и предупреждала. Стоять тихо, не шуметь!
Королева взяла список у Ларисы, и, обалденно покачивая красивыми бедрами, удалилась за дверь, обитую черной кожей.
- Вот это телка! – завистливо присвистнул кто-то. Можно было не оглядываться – голос явно принадлежал Юрьеву. «Хорошо, что комсорг не слышала», - подумал Витя.
Тут дверь вновь открылась. Из нее вышла раскрасневшаяся девчонка, видимо, из 37-ой школы. Из кабинета раздался голос: «20-я, заходите! Кто там первый?... Баранов!» Семиклассник из параллельного класса быстро устремился вперед к волнующим испытаниям. Ребята заходили-выходили, наконец, прозвучала и его фамилия. Витя вздрогнул, попытался внутренне собраться, чтобы не казаться совсем испуганным, и юркнул пред глаза членов горкома комсомола.
За длинным прямоугольным столом, заправленным вишневым бархатом, сидели взрослые, по его меркам, парни и девушки. Мужская часть была облачена в светлые рубашки, женская – в светлые блузки или платья сдержанных тонов. Все внимательно оглядели вошедшего, а Витя стоял перед ними, чувствуя себя очень неуютно. Но собрав волю, он приподнял голову и сосредоточенно, с подчеркнутым вниманием взглянул на сидящего во главе стола секретаря горкома. Тот умудрялся разглядывать Витю и слушать быстрый шепот Снежной Королевы. «Наверное, мое дело докладывает», - пронеслось в Витиной голове. Секретарь тем временем, удивленно вскинул брови, после чего его внимание полностью переключилось на мальчишку.
- Ну что ж, товарищ Макеев, характеристика у вас хорошая, и рекомендация что надо. Давайте, теперь послушаем ваше знание Устава ВЛКСМ. Вы готовы?
Витя немного растерялся, что его такие представительные солидные люди называют на «вы». Но затем впитанная им пионерская закалка, моментально мобилизовала корректную удаль и гарцеватость, которая так нравилась взрослым наставникам.
- Да, всегда готов! – отчеканил он поставленным на школьных мероприятиях голосом.
Все тут же дружелюбно заулыбались. Витя поймал и легкую улыбку Снежной Королевы, что заметно взбодрило его.
- Не будем долго мучить тебя, - продолжил первый секретарь. – Расскажи, что ты знаешь о принципе демократического централизма?
- Это когда меньшинство подчиняется большинству, - твердо отчеканил Витя. «А ладони-то все-равно вспотели», - тут же подумал он.
- Ты считаешь это правильным? – спросил кто-то за столом.
- Разумеется! – после секундной паузы ответил Витя.
- Почему?
- Чтобы был порядок. Как большинство решило, так и надо делать. Иначе дело не сдвинется с места.
- А, если большинство ошибается?
В самом вопросе Витя почувствовал какой-то подвох. Жизнь уже научила его, что есть такие вопросы, на которые лучше всего постараться не отвечать конкретно. Сознание лихорадочно заработало, ища выход, и тут же пришло озарение.
- Если вы имеете ввиду комсомольское большинство, то оно никогда не может ошибаться, - спокойно и с достоинством (откуда это у него взялось) изрек 14-летний подросток.
Кто-то изумленно крякнул. Секретарь слегка улыбнулся. Королева задумчиво разглядывала его, но затем отвела взгляд к окну.
- Молодец, товарищ Макеев, ответ настоящего комсомольца! Какие еще будут вопросы?
- А как у вас с историей комсомола? – спросил веселого вида комитетчик. – Скажите, сколько комсомольцев участвовало в штурме Зимнего?
Витя открыто улыбнулся: ответы на подобнее вопросы среди прочих им дала Лариса.
- Нисколько, так как комсомол был создан годом позже!
- Давайте ставить на голосование, - предложил кто-то.
- Хорошо, - согласился первый секретарь. – какие будут предложения?
- Предложение, принять товарища Макеева в ряды ВЛКСМ.
- Других не будет? Голосуем!
Руки дружно поднялись вверх. Первый секретарь встал, подошел к смущенному и гордому Вите протянул ему красный членский билет, значок, затем крепко пожал руку...
Константин Фокин (С)

[Константин]

Продолжение...

Раздались дежурные хлопки.
- Поздравляю, Виктор! - уже менее официально обратился секретарь. – Сегодня в своей жизни ты поднялся на одну ступень вверх. Ты далеко пойдешь, если правильно пойдешь! - добавил он с ироничной улыбкой, хлопнув мальчишку по плечу.
Счастливый и радостный он вернулся в вестибюль, где новообращенные вовсю обменивались своими впечатлениями, а оставшиеся с некоторой завистью взирали на них, отложив шпаргалки в сторону. Все и всем было хорошо, но тут раздался тревожный голос Ларисы:
- Где у нас Юрьев?!
Все переглянулись, но Витьки Юрьева действительно нигде не было.
- Да только тут рядом был, со мной разговаривал, - недоуменно сказал Олег Дерябин. – Может куда в туалет пошел?
- Какой туалет?! – взвизгнула Лариса, - Ему сейчас заходить!
Комсорг вылетела пулей в коридор, пытаясь найти пропажу, но и там Юрьев не обнаружился. Соболева рвала и метала, ругаясь в полголоса, все очевидней понимая, что этот хулиган безвозвратно исчез.
- Сбежал! - констатировала Соболева - Ну ничего, это ему так не сойдет! – зловеще пообещала она. Прием в комсомол, увы, завершился не для всех гладко…
Чужие проблемы не сильно взволновали Витю. Мельком он подумал о том, что этому оторве Юрьеву влетит, конечно, по первое число. Он даже не стал представлять себе, что бы было, окажись он в такой ситуации. «Бр-р!» - Витя выбросил эту страшную мысль из головы. «Надо же, не побоялся и сбежал! Не мог потерпеть несколько минут, все-равно бы его приняли, хоть он наверняка и не учил ничего. Да, ладно! Шут с ним. Так ему и надо!» - резюмировал он про себя.
Попадет, сильно попадет и Соболевой, что прошляпила, что недосмотрела. Кстати, он подслушал как-то разговор Марго и Лариски, в котором училка предлагала не принимать Юрьева в комсомол, но Соболева стала возражать, что, мол, в их школе еще не одного непринятого не было за последние пять лет. И не хочется ломать традицию. Все-равно, скоро перед Витькой светит одна дорога – в шарагу. Вот и будет теперь Соболева расхлебывать свои стремления к «традициям».
Обо всем об этом Витя думал без особой злобы и злорадства, так, для порядку. Он часто слышал, как мать и отец на кухне обсуждают своих коллег на работе, не питая особого почтения ни к начальству, ни к мелким служащим. Делали они это как своеобразный ритуал, как зарядку, или как чашку чая перед сном. Примерно в этом же русле рассуждал сейчас и их любимый единственный сыночек.
Макеевы, кстати, считались благополучной семьей. Отец, Александр Николаевич, трудился начальником цеха на том самом химическом предприятиями, где работал Прохоров, давший Вите рекомендацию в комсомол. Мать, Нина Петровна, – врач-терапевт в одной из городских поликлиник. Своими родителями Витя был доволен. Любили они его в меру, в попу, что называется, не дули, нотациями не доставали, ограничиваясь дежурными вопросами: «Как дела в школе?» и «Уроки выучил?» При этом любой ответ не проверялся: в тетради и дневник заглядывали крайне редко. Обычно, когда было все в порядке, он сам торжественно подносил дневник, чтобы продемонстрировать полученные пятерки. Мать тут же любяще смотрела на сына, отец довольно крякал, сдерживая гордость внутри себя, а на следующей день Витю обязательно ожидал какой-нибудь подарок.
Вот и сегодня Виктор был вправе рассчитывать на хорошее поощрение, ведь вступление в комсомол – важное событие для каждого советского школьника. «Понятно, что к таким дуракам и шпане, как Юрьев, это не относится», - высокомерно подумал Витя.
Родители обладали еще одним замечательным достоинством, оба обычно работали допоздна, так что сын обладал достаточной свободой.
Ожидания Вити не обманулись. Мать специально отпросилась с обеда, чтобы встретить сына.
- Ну как, сынок, приняли?
- Конечно, мам! – он вбежал в комнату, и начал на ходу сбрасывать школьную форму. – Ты знаешь, я там лучше всех отметился! Отвечал так, что даже все бюро горкома хлопало! – Он вспомнил сейчас и сногсшибательную Снежную Королеву, но этим переживанием делиться с матерью не стал.
- Ну, я и не сомневалась в твоих способностях, - мать счастливо смотрела на выросшего сына. – Отец не зря гордится тобой!
- А ты?! - повернулся к ней Витя, хитро улыбаясь.
- И я, разумеется! – она широко раскинула руки, призывая сына в свои объятья, и тот бросился к ней на встречу, обхватив ее в ответ. Капельки слез заблестели в глазах Нины Петровны, но она быстро смахнула их рукой.
- Ну что ж, наш герой, - она любяще отодвинула Витю на расстояние. Встала и пошла в другую комнату. – Вечера уж ждать не будем. Отец поздно придет, за столом все вместе посидим, а пока принимай подарки от нас!
Витя замер в ожидании, гадая, что приготовили родители. Послышался звук открываемой двери шкафа, шелест пакетов, еще какие-то шумы. наконец, послышались приближающиеся шаги матери. Она вышла из комнаты, держа что-то большое в руках. Виктор не сразу сообразил, что это была темно-синяя куртка «аляска», матово блестевшая болоньевым верхом. Не веря своим глазам, он схватил подарок и начал его жадно разглядывать.
- Мама! – завопил он, полный еще не до конца осознанного счастья, - Да ведь это же «аляска!» Настоящая!
Капюшон блеснул яркой оранжевой простроченной подкладкой, раскрывая дополнительное модное содержание куртки, отчего Витя пришел в совсем неописуемое радостное буйство.
- Мам, ой, спасибо! – он, счастливый, подбежал к Нине Петровне и искренне обнял ее, на ходу одевая «аляску» на себя. – Она же на оранжевой подкладке - пацаны умрут от зависти!
- Смотри, лучше ты не расшибись, прыгаешь то как! – довольно ответила она, получая истинное материнское удовольствие от счастья сына. Витя тем временем форсил перед зеркалом, примеряя обновку, то с синими штатовскими джинсами «Levis», то с голубыми индийскими «Avis». Но оказалось, что подарки еще не кончились.
- Вить, ты ведь у нас совсем взрослый стал, - продолжила Нина Петровна, значит, и по-взрослому выглядеть должен. Откуда-то она вновь достала какой-то небольшой блестящий сверток и протянула его сыну. Тот бережно положил куртку на диван, и удивленный подошел к матери. Взял шуршащий сверток, и начал его разворачивать.
- Галстук! – выдохнул он, сраженный окончательно. – Настоящий взрослый галстук!
Он ведь совсем забыл, что теперь ему не надо, как младшеклассникам ходить в поднадоевшей красной треугольной косынке. Теперь он почти взрослый. На лацкане его костюма будет гордо блестеть комсомольский значок - красное знамя с позолоченным профилем Ленина, а на шее… На шее теперь будет повязан настоящий взрослый галстук!
Витя жадно разглядывал шелковый галстук. Он был не на резинке, как у многих взрослых и почти всех старшеклассников. Это был солидный самовяз, отчего ценность галстука многократно повышалась. И рисунок его был красив и солиден. Косые цветные полосы из солидных же цветов – темно-синего, вишневого, золота, переходившего в оранж. Сочетание их было гармоничным, отчего галстук казался Мишке краше сказочного пера Жар-птицы.
Как прекрасна жизнь! – мог бы воскликнуть этот счастливый 14-летний подросток, если бы его в эти годы тянуло на философские ремарки и размышления. Но куда ему еще до цельного восприятия мироздания, хватит и того, что его умная голова была напичкана непростыми штампами советской эпохи. Они были близки ему и, наверное, даже нравились. Он получал удовольствие, четко, правильно и быстро рапортуя на школьных линейках и собраниях о претворении в жизнь очередных задач партии, о новых индустриальных свершениях и прочее и прочее. Вся жизнь для него была впереди во всем ее многообразии и красоте, так что он просто радовался отдельным событиям, происходящим именно сейчас. Он радовался похвалам в свой адрес, радовался вниманием со стороны девчонок, радовался модным подаркам, которые ему дарили родителям, радовался от увиденного кинофильма, от выигрыша в «пробки», от своей информированности перед сверстниками в части музыкальных новинок. В общем, он был, наверное, такой же, как и все. Только чуточку лучше. Может быть поэтому, а может в силу особенного расположения звезд день не переставал баловать Виктора новыми сюрпризами.
Полседьмого вечера пришел с работы отец. И пришел не один, а с дядей Петей. Мужчины с шумом ввалились в тесный коридор хрущевки.
- Ну что, где наша юная смена? – с порога начал главный инженер завода. – Не зря я устроил протеже?
Витя довольный вбежал в коридор, приветствуя вошедших.
- Все отлично дядя Петя! – доложил он. – Справился в лучшем виде!
Мужчины разделись, и, быстро помыв руки, направились к праздничному столу, который накрыла Нина Петровна. Витя вился вокруг них, особенно, вокруг дяди Пети, на ходу рассказывая о процедуре вступления. Расселись за стол, отец, на правах хозяина, отвинтил пробку с закруткой «Пшеничной» (что попало, не пьем!) и налил себе и Петру Васильевичу. Нина Петровна вообще ничего не пила, а потому в ее бокале и в Витином запузырились холодные «Саяны».
Хозяин щелкнул по водочной пробке:
- Слушайте анекдот на эту тему. Ветераны войны приходит к Брежневу.
Мать возмущенно замахала рукой, указывая на Витю, но отец отмахнулся:
- Ладно, что они там байки эти не знают, что ли? Так, вот, ветераны приходят к Брежневу и просят: «Леонид Ильич, нам бы подарок к 40-летию Победы». «Какой такой подарок вам нужно»? «Нам бы к пробочке водочной язычок приделать!» «Что ж, раз просите – сделаем!» - пообещал Ильич. Ветераны ушли, Брежнев достает бутылку «Пшеничной», отворачивает пробку, и говорит про себя: «Не понимаю, зачем здесь нужен язычок»?
Петр Васильевич с хозяином засмеялись, улыбнулась и Нина Петровна. Витя ничего смешного в этом анекдоте не нашел, кроме упоминания имени генсека. Но Брежнев уже давно ходил по стране Советов в виде добродушных смешных историй*.
Все подняли свои емкости.

Константин Фокин (С)

[Константин]

Продолжение...

- Ну что же, Виктор, - глава семейства торжественно посмотрел на сына, и даже встал. – Ты знаешь, как мы с матерью и с дядей Петром относимся к сегодняшнему событию. Для нас это гордость за тебя. За то, что мы вырастили достойного для комсомола парня. Уже не мальчишку, которому дозволены детские проказы. Сегодня для тебя наступил новый этап в твоей жизни, и ты должен понимать всю ответственность, которая ложится теперь на тебя. В твои годы молодые люди уже вели за собой в бой, боролись с врагами Отчизны, трудились на комсомольских стройках, умирали и совершали подвиги. Всего себя они отдавали стране и народу, не жалели себя, не ныли, а шли вперед! Я хочу, чтобы и ты у нас вырос настоящим мужчиной, настоящим человеком. Чтобы ты помогал слабому, защищал обиженных и беззаветно служил Родине! За тебя!
Мать смахнула набежавшие слезинки, дядя Петя весело и с шумом отправил свою рюмку в чоканный круиз, а Витя представил себя, мчащимся на коне, размахивая саблей.
- Я полностью присоединяюсь к словам отца, - пророкотал бас Петра Васильевича. – Пламенных речей говорить не буду – давайте отдыхать! Ну а тебе, юная смена партии, держи подарок от крестного отца!
Он полез в карман, и достал оттуда электронные часы. Витя бережно взял их, и с замиранием сердца обнаружил очередное счастье: он держал в руках «Монтану» с 16 мелодиями!
- Ой, спасибо, дядя Петя! – Витя бросился обнимать его, а отец наигранно сердито буркнул:
- Хватит уж его баловать! Теперь не маленький.
- Ничего, пока свое не заработал. Часы нужны взрослому человеку.
Отец начал опять разливать водку.
- Лишь бы в пользу, - заметил он. – да не испортить пацана, не избаловать. Да и штучки-то им все заграничные подавай! Не нравится мне все это. Кроссовки, джинсы, куртки, вон и часы – все импортное! Как будто своего нет?!
- Хватит ворчать, Саш, - недовольно пресекла ворчание отца Нина Петровна. – Мы оборвышами ходили, пусть дети хоть пофорсят! Сейчас время такое – все модничают. И ничего что заграничное, теперь только с Америкой и враждуем, а так сколько стран за нас!
- «За нас!» – фыркнул, передразнивая, Александр Николаевич, беря рюмку, чокаясь с Петром, закусывая селедочкой с лучком. – Что же эти «за нас» со своим капитализмом никак не расстанутся?! Почему не разоружатся? С мафией своей никак не покончат?! Вон, в прошлом месяце, смотрели с тобой итальянский фильм, как его… - «Спрут». Как вообще такое может быть, чтобы преступники чувствовали себя не просто вольготно в государстве, а чуть ли не управляли им?!
- Да, - поддержал главу семейства Петр Васильевич, - все правильно показали этот буржуазный строй. С Валей тоже смотрели этот сериал. Показательный, - проглатывая салат, заметил он. - Насилие, разврат, безработица, наркотики, молодежь распущенная – это ж Италия! А мы дружим с теми странами, которые хотят идти нашим путем.
Что грешного югославскую или чешскую обувь носить? Я вон в «Ботасах» хожу гулять – не нарадуюсь! Или вон сейчас мебель гэдэровскую достать можно, шмотки и косметику польскую. А по всей стране «Икарусы» венгерские ездят, и у нас на столе консервы венгерские вижу! Серега мой на «ЧеЗете» гоняет. Эти страны с нами идут верным социалистическим курсом, чего же гнушаться их товаром?! Да ты вон сам, Николаич, «Родопи» заграничные куришь!
- Нашел тоже заграничные! – фыркнул слегка захмелевший отец. – Курица – не птица, Болгария – не заграница!
Все засмеялись, снова чокнулись. Витю прогнали гулять…
… Витьку тошнило от всех этих прилизанных маменькиных дочек и сынков, от плакатов и стендов с бравурными дурацкими лозунгами. Это было не его. Чужое. И он здесь был чужой. Не, были здесь пацаны и ничего себе, но ему стало противно, как они изменились, переступив порог этого долбанного горкома.
Зачем он пришел сюда? Да он вообще не понял, как все это произошло. С его репутацией он и не парился по поводу всей этой туфты. Но эта крыса Соболева зачем-то потащила его... Вот, блин, влип! Все думал, как-нибудь отмажется, но очередь неумолимо приближала его к позору. И Красный че-то в стороне все стоял. В такое западло Витька попадать не хотел, поэтому решил дать деру. Будь, что будет! То, что Соболева будет орать, его не пугало, тоже мне начальник в юбке, жиртрест! Марго? Эта тетка заколебет по полной! И матери обязательно все настучит. Вот это проблема! Ладно, решил, так решил!
Он не торопясь отправился к дому, предпочитая дворы центральным улицам. Пацаны из других группировок его не пугали – время раннее, да и сам он не липун какой.
Вот он и в родном дворе. Домой идти не хотелось. Здесь, на улице, приветливо светило солнышко. Ветерок легкий лениво перебирал листву. Витька уселся за доминошный стол, и уставился куда-то в небо.
Жизнь его была постоянной борьбой. Борьбой со всеми: школой, сверстниками, учителями, даже с матерью. Мать его работала посудомойкой в столовой. Уходила рано, приходила ближе к вечеру. Приносила авоськи с едой, устало садилась на диван, разглаживая уставшие ноги. Витька старался в это время пошарахаться где-нибудь на улице.
Мать обычно приходила злая, вечно ругалась на весь мир. Потом пыталась, если сын был дома, проверить его дневник, и отчитать за очередную пару или отметку о безобразном поведении. Отчитать этот для очкариков, для маменькиных сынков. Все было нет так! Она хватала своей мощной ручищей за шиворот, швыряла, как котенка на пол или диван, и била, била, била, зло вымещая на нем всю свою горькую жизнь. Он терпел. Это было ее право. Когда Витька получал очередной крепкий удар, он так и думал, что заслужил это, а потому рыпаться особенно не стоит. Тем более, что потом мать, как правило, начала истерично рыдать, прижимая его к своей груди. Просить прощенья. Начала суетливо рыться по авоськам, доставая оттуда какие-нибудь вкусные кусочки для сына. Витька эти слезы, поцелуи и суету не любил – лучше бы била! А потому и старался меньше быть дома.
Где был отец, он не знал. Где-то, наверное, был. А может м лежал где-нибудь в могиле, присыпанный землей: может, порезали его по пьяной лавочке, а, может, сам кони двинул, перебрав денатурата. Да, хрен с ним! Знал он только точно, что отец его всегда пил. Смутно помнил его дикие дебоши и помешательства, когда он, то гонял их с ножом с матерью по улице, то прятался под железную кровать от прилетевших за ним чертей. Единственное за что был Витька благодарен матери, что она нашла в себе силы, достоинство и выкинула его вон. Не стала терпеть, как многие другие. Не стала оправдывать: все пьют. А решилась раз, и врезала ему доской для стирки прям по башке, когда он пришел в очередной раз на бровях. А когда папаня поднялся, пытаясь возмутиться, еще так зарядила ему ногой по… , что соседи хотели скорую вызвать. С тех пор о нем не слуху, ни духу.
Никто им никогда в детстве особо не занимался. В детском саду его почему-то сразу не взлюбила воспитательница, и он замкнулся в себя. Стал грубить, задираться. Ребята, которые пытались смеяться над ним, когда воспитательница издевалась над ним, получали жестокий отпор. Он не был сильным и крепким, но он был злым. Там, где не удавалось взять силой, он брал смекалистостью и напором. Мог песок в лицо бросить, мог камень. А еще страшно орал и ругался, когда дрался, это пугало противника не меньше. Поэтому его считали психованным, и от Витьки быстро отстали.
Протестуя против окружения, он не учил азбуку, кое-как рисовал и безобразно вырезал какие-то дурацкие фигурки из цветной бумаги. Но больше всего на свете он не любил утренники. Он их ненавидел! Эти прилизанные сверстники в красивых костюмчиках! Эти разряженные мамаши и папаши с идиотскими улыбками, глазеющие на своих придурков! Его мать никогда на детские праздники не ходила.
В школу он пришел злой, необразованный и нелюбимый. Учительница начальных классов пыталась что-то втолковать ему, но он не верил ей. А смешки одноклассников и подколы по поводу его безграмотности доводили его до необузданного бешенства. Он бил смехунов, его мать вызывали в школу, дома она била его.
Радовало, что Витька не был совсем один. Скоро в их классе, а потом и среди параллельных образовалась неформальная группа таких же, как он – злых и никому не нужных. Они были на самой низшей ступени дворовой иерархии. Витька с компанией стали называться «микроогурцами», или микрами, но их стали бояться и даже кое-кто уважать среди такой же мелочи.
Ванька Богданов из их 1 «б», крепкий такой, раз больно поколотил Витьку. Но после уроков они налетели на Ваньку всей стаей. Пинали и били его по-детски, неумело, но с душой. Этого хватило, чтобы снискать славу неприкасаемых. После этого к ним подошел сам Шуня - Диман Шунейкин из 4-го класса. Он был «огурцом» и держал всех школьных трясунов со второго по третий классы, его боялись все младшеклассники. Он мог запросто сказать что-то матерное учителю или прохожему, сделавшему замечание, и хотя потом взбешенный взрослый вымещал на нем всю свою злобу, Шуня все-равно оставался героем. Именно Шуня и дал Витьке погоняло Хмурый.
Года шли, он с грехом пополам переходил в следующий класс. Пару раз хотели отчислить, да мать со слезами умоляла оставить, да пацаны пугали интернатом и спецшколой. Тогда Витька тоже мобилизовывал все свои силы и волю, просил прощенья у директора, у классухи, у матери. Сидел на занятих тише воды, ниже травы. Даже пытался честно учить уроки. А как он радовался первой четверки по географии в пятом классе! Но его искренние порывы не получили ответной поддержки ос стороны учителей. Они по–прежнему считали его бестолковым и тупым хулиганом, пропащим, о чем не стеснялись говорить вслух при всем классе и при матери. Компания тоже не поняла его стремление к знаниям. Он отшутился, что, мол, мамка заставляла (про битье никогда не говорил – стыдно), и опять взялся за старое. Он хотел света, да только все толкали его в темный подвал.

[Константин]

Продолжение...

Только улица, да их шебутная компания «мальков» были его домом и семьей. Они жили в своем районе и здесь была своя местная дворовая группировка. Здесь никто никого не бил, не гнобил и не унижал просто так. Здесь не надо было учить уроки и бессмысленные речевки и лозунги. Здесь не надо было часами стоять строем и слушать нотации и нравоучения про пионеров-героев, построение какого-то социалистического общества. Здесь каждый получал, что заслужил. Накосячил – ответь перед пацанами. Если кто-то тебя обидел, то все, как один, впрягнутся за тебя. Нечего жрать, так тебе кто-нибудь вынесет кусок хлеба с толстым кругом вареной колбасы.
Они не были еще даже малолетками по меркам улицы, а потому все их забавы были просты и однообразны, но это были их игры и игрушки, и они им нравились. Наверное. Это потом, многие годы спустя, кто не спился из них и не сел, кого не забрала в дурманную путину наркота, шутили про себя: «из всех игрушек в детстве у нас были только две – деревянная лошадка, прибитая к полу и воздушный шарик, болтающийся под потолком!» Но тогда они были счастливы, может быть, даже более своих «правильных» сверстников.
Они покуривали «Астру», одну на троих. Перекидывались в карты. Гоняли в футбол. Бегали загорать на речку, ходили в лес пекарить картошку. Чморили отличников после уроков или пацанов с других улиц. Дрались со сверстниками из соседней школы. Летом, в центральном парке, или зимой на катке мочились и с мальками из других группировок. Стреляли деньги у маменькиных сынков. Играли в ножички. Но больше всего на свете, они любили сидеть поздним вечером возле больших пацанов, малолеток, которые планировали разборки с другими группировками, рассказывали о прошедших базарах, делились блатной романтикой, травили похабные анекдоты и скабрезные истории о женщинах. Совсем авторитетные пацаны, старшие из малолеток, которые имели приводы в милицию, стояли на учете или еще чего круче – сидели на зоне – были в особом почете, а их истории все слушали в полной тишине. Это было их будущее, и они хотели знать о нем все, предвкушая грядущую счастливую жизнь.
Также в почете были пацаны, играющие на гитаре. Они чувствовали себя королями, когда бренча на рассохшей гитаре, подвывали гнусавым голосом:

«Давно зарос травою бугорок,
истек б в июне их тюремный срок.
Давно они вернулись бы домой,
и в девушек влюблялись бы весной.
Но не дарить любимым им цветы,
лежат в могилах рядышком кенты.
Весна с весною встретится не раз,
я расскажу печальный их рассказ…»

Размышления Витьки, прервал грубоватый подростковый басок:
- Здорово, Хмурый! А мы к тебе!
Витька опустил голову с небес на землю и увидал старших пацанов-малолеток: Слона, Чигрика, и самого главного – Лысого. Было им по 16-17 лет, учились они в шараге, и верховодили их дворовой группировкой «Лесники» (по названию главной улицы микрорайона – Лесная). За красивым миролюбивым названием скрывалась одна из самых активных и жестоких подростковых компаний. Ни одна крупная драка в городе не проходила без их участия. На серьезный базар они собирали до 80 бойцов 14-18 лет. Витька сразу понял, о чем будет разговор, он давно его ждал.
- Ну, че, Хмурый, базар к те есть, - старшие расселись вокруг него, приветливо улыбаясь. Говорить начал сам Лысый.
- Ты теперь у нас взрослым пацаном стал. Днюха недавно была? От всей души поздравляю, на пять! - Лысый протянул свою крепкую руку, хлопнул по плечу. Такой же ритуал повторили Слон и Чигрик. – Ты хоть еще и «малек», но большого плавания. У тебя, в натуре, будущее большое, я вижу. Мы за тобой давно наблюдаем, ты пацан правильный. Живешь по понятиям, косяков не валишь, ребят своих держишь. В нашем колхозе всяких хватает, а ты с головой и жиганской кровью. Короче, че базарить, как девки: впрягаться за «лесников» готов? – и протянул ему сигарету.
- Да, ты пацан четкий! – поддакнул огромный Слон, слегка растягивая слова, как всегда опаздывая за развитием событий.
Витька без суеты, как это полагалось, взял «родопину» с фильтром, прикурил от бензиновой зажигалки Лысого, сделал три неспешных, но быстрых пыха, потом выдохнул клубы мягкого дыма, немного подняв голову.
- Лысый, да я за своих любого порву, ты же знаешь! Я ж с «микров» с вами, всю жизнь здесь, в родном дворе! – Витька говорил спокойно, без подобострастной улыбки. – Всех пацанов нормальных знаю и уважаю: тебя, Чигрика, Слона, Сему. А Валера Камаз меня даже на свиданку брал со своим братом. Если считаете, что я достойный быть с вами, то нет для меня большей радости.
- Ништяк! - изрек Лысый. – В девять на пятак подваливай. Там официально тебя примем.
- Проставляться готовься! – защерился Чигрик.
- Не гони беса! – Лысый сердито зыркнул на кента. – Откуда у «малька» такие бабки? Не парься, Хмурый, с общака отвалим на проставон! Будет тебе подарок от братвы!
Слон с Чигриком встали, хлопнули Витьку по плечу, а Лысый задержался, залез в карман синего костюма «Адидас», купленного на рынке у цыган за 90 рэ, и достал блестящую стальную зажигалку.
- Держи огниво от меня! Будешь пацанов удивлять!
Витька радостно взял драгоценную вещь, расплываясь в смущенной улыбке.
- Все нормально, пацанчик! – улыбнулся в ответ Лысый. – Будешь меня слушать, далеко пойдешь! Год нормально проведешь, мы тебя в малолетки досрочно переведем.
Грустное настроение у Витьки улетучилось. Сразу забылась неприятная история с комсомолом. Радость наполняла его. Когда старшие ушли, можно было предаться своему счастью. Он побежал домой, чтобы там, в уединение, пережить предстоящее событие. Теперь он большой, взрослый. Теперь он хоть и малек, но во взрослой стае! Теперь ему предстоят боевые героические будни! Теперь он будет бегать на базары! А Лысый еще обещал и малолеткой перевести.
В коридоре он скинул свои синие «кимрачи», почти похожие на «адики» (та же синяя замша, те же белые кожаные полосы, только две их было, а не три), и побежал по деревянному крашеному полу к холодильнику. «Бутеры, что ли заберлять?», - подумал Витька, открывая дверцу. Там на выбор была «Любительская» и ливерная колбаса. Витька выбрал последнюю. Рубанув ножом половину длинной сосищи, отрезав горбушку ржаного, он поспешил плюхнуться на старенький диван. Не торопясь пережевывая еду, он задумался о своем светлом будущем.
Тут он вдруг вспомнил о ценном подарке, и быстро достал зажигалку из кармана штанов. Зажигалка блестела, как новая, а мелкие царапины лишь увеличивали ее ценность. Сам Лысый пользовался ей! Витька нажал на верхнюю клавишу. раздался щелчок, и оранжево-синее пламя заструилось из маленького черного отверстия. Он заворожено посмотрел на огонек несколько секунд, потом спрятал зажигалку обратно.
Витька уставился в потолок, и сам не заметил, как уснул со счастливой улыбкой на губах. Разбудила его мать, пришедшая с работы.
Он чутко вскочил, как дикий зверек. «Мама!» - понял Витька, и побежал к коридору.
- Привет, мам! – добродушно встретил он ее.
Мать молча, с суровым выражением лица, раздевалась.
- Привет, - наконец произнесла она без эмоций, беглым, ничего не выражающим взглядом, окинув фигуру сына. – Держи сумку.
Витька подхватил авоську и понес ее на кухню, пока мать отправилась в ванную. Он сам никогда не разбирал принесенные сумки, предоставляя это право матери. Пока же, чиркнув спичкой, он поставил эмалированный чайник на плиту.
- Чего светишься, набедокурил чего? – мать вошла на кухню, не меняя серьезно-усталого выражения лица.
- Да, не, мам, все в порядке! – Витьке так захотелось прижаться к ней, поделиться своими радостными новостями, отвечать подробно на ее расспросы. Все, как в других семьях. Но вдруг разочарованно понял, что ни ласк, ни внимания от матери он не дождется. Она сейчас, да и почти всегда жила в своем мире проблем и трудностей. И сам он был для матери проблемой и трудностью.
Да и чем Витька мог поделиться с ней? Тем, что он сбежал из горкома? Тем, что местный главный хулиган возвысил его в дворовой иерархии? Нет! Разве стальной зажигалкой можно было похвастаться? Но и здесь его ожидала суровая отповедь по поводу курения и всякой ерунды, которую он принимает от чужих людей.
Одиночество комом подступило к горлу. Его губы сжались в угрюмой гримасе. Он помедлил мгновенье.
- Мам, я пойду погуляю?
- Иди. Есть не будешь?
- Нет. Я поел до тебя.
И никаких вопросов: когда придешь? Как провел день? Если бы Витька был таким же маменькиным сынком, как, например, его сосед Макеев, то он заплакал бы обиды, от осознания брошенности. Но все эти слюни не для него – он настоящий мужчина!
Быстро одевшись, он выбежал в подъезд. На подъездной площадке ему попался поднимающийся Макеев. Тот подозрительно остановился, пропуская вперед опасного соседа. Витька вроде бы пробежал мимом, но, поравнявшись с одноклассником, резко повернулся и дернулся к нему, сделав агрессивное выражение лица.
- Ты че, чушило?
Тот испуганно прижался к стене.
- Домой иду, - выдавил из себя побледневший Макеев.
Витька смерил его презрительным хулиганским взглядом. Как ненавидел он этого прилизанного сверстника, который бежал сейчас под крыло мамочки с папочкой. Как презирал его модные шмотки. С огромным удовольствием он чморил всегда Макеева, а сейчас желание еще «стряхнуть лампочку» этому чушиле было настолько велико, что только тренированная дворовая выдержка остановила его от жестокого поступка. «В своем доме не блатовать!» - такой принцип был един и для микров и для малолеток.
- А ну, давай, чеши отсюда!
Макееву повторять два раза не пришлось, пулей он полетел по ступенькам вверх на свой этаж. Витька, перепрыгивая через ступень, полетел вниз. Он вышел во двор.
В чьем-то раскрытом окне жалобно стонал еще почти неизвестный Томас Андерс, ему подвывал Дитер Болен, на пару заполняя размеренную суету двора мелодичным фоном: «Ю ма хат, ю ма соул…».

[Константин]

Женщины, с эмалированными тазами в руках, собирали белье с веревок. Соседи сидели на лавочках у подъездов и неторопливо делились байками, или просто промывали кости проходящим. А возле доминошного столика уже собиралась компания его друзей. Он внутренне расцвел: вот, кто разделит его сегодняшнее счастье и выслушает все новости.
За столиком в «очко» резались или наблюдали с азартом мальчишки из его команды: Леха Рыжий, Цапля, Тахир и еще человек шесть. Тут же крутились «огурцы».
- Пацаны, меня Лысый впрягаться позвал.
Мгновенная тишина охватила всю кампанию. Артисты МХАТа не сыграли бы лучше финальную сцену «Ревизора», чем эти подростки, застигнутые врасплох емкой фразой своего лидера.
- Свистишь! – недоверчиво произнес Цапля.
- Че Хмурому свистеть? – возразил кто-то.
- Ну, давай, давай, рассказывай! – нетерпеливо попросило несколько голосов.
Если бы Витька был другим, таким, например, как этот Макеев, он бы нарисовал такую картину минут на двадцать. В этот момент Витька даже незаметно позавидовал своему тезке. Не мог он чесать языком просто так, не привык, а потому изложил дневную историю в пяти-шести предложениях, закончив предстоящей девятичасовой сходкой. Но компания хотела подробностей и более длинного рассказа, поэтому они завалили его кучей вопросов. Витька счастливый отвечал.
Здесь радовались его успеху, его продвижению. Он и так был примером подражания для многих, а сейчас еще больше возвысился в глазах пацанов. Когда же сдержанно-счастливый Витька небрежно достал помятую «астрину» и стальную бензиновую зажигалку, то мальчишки были свержены наповал.
- Это че, сам Лысый подарил?! В натуре?! Дай, дай подержать! Убери руки, я первый!
Витька не зажался, дал подержать и даже чиркнуть каждому.
- Хмурый, ты молодец! Четкий подарок!
Пацаны забросили карты, достали, у кого были сигареты, и начали живо обсуждать предстоящее посвящение Хмурого.
- Впрягаться только достойных зовут! – авторитетно заявил Тахир. – Вон, Шилу 14 еще в январе стукнуло, а его малолетки нулями кроют.
Разговор незаметно перешел на «общие» темы. Пересказывали детали недавнего базара между «лесниками» и группировкой «торфозавод». Сами они еще не доросли до таких сражений, но услышанное от старших пацанов, воспринималось близко каждым. Закурили еще.
- Слышь, пацаны, а я слышал от отца, что «Астру» наши в Англию отправляют лично для королевы! – вбросил новую тему кто-то.
- Да лажа это! – уверенно произнес Рыжий.
- Может и не лажа, - возразил лениво Тахир. – Ты че думаешь, что в Англию такую херню шлют, - он помахал мятой картонной пачкой «Астры». – Чей все цивильно: коробочка бархатная, сигареты с четким фильтром, да и табак – не наша махра!
- Ладно, уже скоро девять, - прервал полемику Витька, - пора на пятак выдвигаться. Скоро старшие подтянуться.
Его «мальки» живо поднялись и направились в центральную точку сборища их дворовой группы. Там уже собирались старшие.
- Зда-арово, мелюзга! – Рыжий был в своем репертуаре. Он любил беспардонно обратиться к малолеткам, зная, что те снисходительно относятся к его выходкам. За что любой другой получил бы по башне, Рыжий удостаивался принятой старшими игры.
- Здорово, великан! – усмехнулся Махор, чем вызвал бурное веселье всех пацанов, Рыжий был полтора метра росту.
- О чем базарим, кенты? – Рыжий продолжил свое излюбленное занятие, вальяжной походкой в раскачку, обходя старших, и картинно подавая им руку для приветствия.
- Да вот пахана выбираем, да только никто нам не катит, - деланно озабоченно ответил все тот же Махор. – Хотим тебя выдвинуть. Ты как?
- Да че мне с вами валандаться с малолетками сопливыми! – важно и серьезно прогундосил Рыжий. Новый взрыв неудержимого хохота накрыл двор.
- Щас за сопливых получишь! – Махор погрозил кулаком Рыжему, затем кивком головы поздоровался с подошедшими мальками. Отдельно улыбнулся Витьке, протянул ему руку.
- Вот, наша юная смена идет! Молодец, Хмурый, что к нам идешь. Поднимаешься! Давай, подваливай ближе.
Через несколько минут к пятаку подвалил Лысый с корешами. Перекинувшись приветствиями, он сразу перешел к делу.
- Так, пацаны, сопли размазывать не будем, у меня сегодня еще со стариками нашими встреча. У нас сейчас два вопроса. Один из них стремный. С какого начнем?
Многие стали перешептываться удивленно, спрашивая друг у друга, что случилось. Но почти никто ничего не знал.
- Давай со стремняка! – предложил Махор.
- Ништяк!
Лысый встал посередине круга, по бока от него стояли Слон и Чигрик. Все трое широко расставили ноги, держа руки в карманах синих «адидасов».
- У Красивого серьезный косяк. Он у нас комсой сегодня стал. Давай, выходи, Красава, поведай товарищам, как правильный пацан офоршмачился.
Пацаны расступились, и Витек увидел на краю толпы хмурого товарища, которго потерял в горкоме, и. честно говоря, забыл о нем. Красивый учился в параллельном восьмом классе, но ему уже исполнилось 15 лет, так он был второгодником. Хоть Красивый жил в одном дворе, общались они не так часто, у того была своя компания, живущая «на Коробке» - окраинной части их микрорайона. Свое прозвище он получил за модную начесанную осветленную челку.
Он тоже держал руки в карманах, понуро уставившись куда-то вниз. Толпа молчала, молчал и Красивый.
- Че молчим? – опасно ласково спросил Лысый.
- А че говорить? – тихо, под нос, буркнул Красивый. – Всех повели, обязаловка. Я то че сделаю?!
- Че сделаю? А ты знаешь, что это западло?! – резко повысил голос Лысый. – Ты знаешь, что все окошники* – комса?!
Красивый молчал.
- Почему-то твой товарищ нормальным пацаном остался, а ты на измене весь?! – продолжал терзать тишину Лысый своим страшным голосом. – Ты не «огурец», чтобы детскими отмазками прикрываться! Ты взрослый пацан, и должен отвечать за свои поступки!
Красивый молча кивнул.
- А может ты у нас тут решил комсомольскую ячейку создать, в тимуровцев поиграть? – тогда, извини, мы оценим твою заботу о нас.
Пацаны рассмеялись, но Лысый движением головы остановил эмоции.
- У тебя уже недавно залет был. Ты девчонке с нашего двора по лицу смазал.
- Так она не в группировке? – вскинул голову Красивый.
- Рот закрой! – рыкнул Слон, - Тебе слово не давали!
Пацаны недовольно заворчали, услышав объяснение Красавчика.
- Ты че тут дурку включаешь? – зло прошипел Лысый. – Ты в натуре не сечешь? Это фраера и пижоны путь своим и чужим телкам начесы делают, а у настоящего пацана три главных заповеди. Какие, Хмурый? – неожиданно повернулся он к Витьке.
После небольшой паузы Витька сделал шаг вперед:
- Слушаться старших, защищать товарищей, не трогать детей, женщин и стариков.
- Слушай, Хмурый, а ты че с комсомольского собрания сбежал? Почему товарища своего там бросил? – Лысый буравил глазами Витьку.
Тот растерялся, но виду не показал. Он уже сталкивался, правда, не на своем примере, когда пацанам устраивали психологические проверки-ловушки. «Главное – не оправдываться! - пронеслось в голове. – Оправдываешься, значит, виновен. И не топить его».
- Так Красавчика не было видно, я подумал, что он уже срулил! Простите, пацаны, если я не прав!
Лысый согласно кивнул. Вновь повернулся к штрафнику.
- Вот видишь, Хмурый наши законы знает… А ты, как старший товарищ, что же не подошел к нему там? Не перетер ситуацию? Ты по уму должен был еще к утру придумать путевый отмаз.
Красавчик молчал.
- Ладно, что решать будем? – Лысый обвел всех медленным тяжелым взглядом.
- Предлагаю отшить! – рубанул в тишине Махор.
- Поясни,– предложил Лысый.
- У Красавчика фраерские замашки. Одни понты. Рисануться любит перед младшими, перед старшими лебезит. На базарах, я заметил, всегда на краю держится. На счет комсомола нашу установку тоже знал. Мы не можем быть там, где мусора и окошники. Это серьезное западло! Поэтому отшить со двора.
- Еще кто сказать хочет? – Лысый подождал несколько секунд. – Предъява была. Люди сказали. За тебя никто не впрягнулся. Все, чеши, фраерок!
Презрительный свист сопровождал Красавчика.
- Так, малькам напомниаю: кто чужой наедет на отшитого – не ваше дело! Ну а теперь… Хмурый, давай выходи!
Теперь одобрительные возгласы наполнили пятак.
- Кота за яйца тянуть не будем. Хмурому четырнадцать стукнуло месяц назад. Пацан он правильный, сегодня себя тоже верно показал, хочет впрягаться за «лесников». Че народ скажет?
- Свой пацан! Крепкий! Проверенный! За своих порвет! – раздалось несколько голосов.
- Добро! Кто может че предъявить Хмурому?.. Нет? Хмурый, ты свои косяки какие хочешь предъявить?.... Нет? Ну тогда, пацаны, поздравляйте нового «лесника! – Лысый вдруг широко улыбнулся и протянул руку. Мальчишки бросились поздравлять Витьку.
- Эй, давай, не толпись тут! - прозвучал громкий нагловатый голос Чигрика. – Пацана обмыть надо! – Расталкивая толпу, перед Витькой оказались Слон и Чигрик, держащие в руках стакан и бутылку «Агдама». Чигрик налил полный стакан белого портвейна.
- Пей, «лесник»!
Витька, скромно улыбаясь, взял стакан, слегка закинул голову, и большими глотками стал поглощать вонючее пойло. После третьего глотка он попривык к терпкому вкусу бормотухи, и лихо допил остатки. Портвейн в таких объемах обжег легкие, оставив кислинку на губах. Это был его первый стакан в жизни. Витька слегка опустил голову, передыхая, и тут что-то просвистело перед его лицом. Он удивленно поднял немигающие глаза. Раздался одобрительный смех.
- Молодец, Хмурый! Не дернулся на кулак! Проверку прошел! Слон, ты осторожней в следующий раз, а то башню снесешь своей кувалдой!
Снова смех. Портвейн пошел по рукам. Замелькали огоньки сигарет…
Витька пришел домой около полуночи. Мать давно спала. Тихонько раздевшись, он юркнул в свою комнату, лег на кровать. Уставившись на тканевый коврик с изображением оленей, который висел над постелью, Витька счастливо отходил от яркого дня. Приторный запах портвейна наполнял комнату. Скоро он заснул, сжимая в руках стальную зажигалку…

[Нильс-ойка]

Косяков в построении предложений полно, вроде:
"Ветерок легкий перебирал листву" (первые два слова надо менять местами), "три неспешных, но быстрых пыха" (как это?).
И подача какая-то поверхностная, не верю я автору. Хотя бы потому, что в дворовом жаргоне восьмидесятых (когда мы услышали "Модерн токинг") не было слов "продвинутый", "гнобил", "накосячил", "впрягнутся" "чморили". Не было!

[Рекорд Надоев]

Сообщение от Нильс-ойка

Косяков в построении предложений полно, вроде:
"Ветерок легкий перебирал листву" (первые два слова надо менять местами), "три неспешных, но быстрых пыха" (как это?).
И подача какая-то поверхностная, не верю я автору. Хотя бы потому, что в дворовом жаргоне восьмидесятых (когда мы услышали "Модерн токинг") не было слов "продвинутый", "гнобил", "накосячил", "впрягнутся" "чморили". Не было!

"Чморить" - было такое еще и в шестидесятых! А уж "гнобить" - это, если не ошибаюсь, вовсе откуда-то из времен допотопных пошло. "Неспешные пыхи", в общем, не покоробили, но косяков действительно много, и не только тех, где фразы кривые. И - пунктуация хромает. Все время глаз цеплятся то за лишнюю запятую, то за отсутствие оной.
А содержание вполне даже ничего. Или это я ностальгирую?

[Константин]

Да, я этот текст не редактировал совсем. Поэтому "косяков", верю, много. Хотя насчет лишних запятых... Есть позиция отечественных лингвистов, которую. я разделяю, что запятые можно ставить в тех местах, где автор подразумевает паузу.
По поводу "впрягаться" , "чморить", "гнобить", "косячить" - это сто очков было! 83-ые - 88-ые - обычный сленг.
Вот, по поводу "продвинутый", возможно, я и ошибаюсь.
В чем подача поверхностная, честно, не понял.

[Нильс-ойка]

Не то чтобы даже поверхностно, а нарочито так подано, с заведомой моралью. Пусть персонажи живут своей жизнью, не надо их оправдывать или осуждать. Читатель сам выводы сделает. Вот, приведу кусок текста, который, по моему, совсем не нужен:
"Как прекрасна жизнь! - мог бы воскликнуть этот счастливый 14-летний подросток, если бы его в эти годы тянуло на философские ремарки и размышления. Но куда ему еще до цельного восприятия мироздания, хватит и того, что его умная голова была напичкана непростыми штампами советской эпохи. Они были близки ему и, наверное, даже нравились. Он получал удовольствие, четко, правильно и быстро рапортуя на школьных линейках и собраниях о претворении в жизнь очередных задач партии, о новых индустриальных свершениях и прочее и прочее. Вся жизнь для него была впереди во всем ее многообразии и красоте, так что он просто радовался отдельным событиям, происходящим именно сейчас. Он радовался похвалам в свой адрес, радовался вниманием со стороны девчонок, радовался модным подаркам, которые ему дарили родителям, радовался от увиденного кинофильма, от выигрыша в «пробки», от своей информированности перед сверстниками в части музыкальных новинок. В общем, он был, наверное, такой же, как и все. Только чуточку лучше. Может быть поэтому, а может в силу особенного расположения звезд день не переставал баловать Виктора новыми сюрпризами."
Ну, или если вам требуется описать мир Юрия, то сделайте это в другой форме, бесстрастно.

[Константин]

Уважаемый, Нильс-ойка, я считаю это отступление (и другие - аналогичные) очень важным. Как вы, уверен, догадались, здесь присутствуют автобиографические моменты из моей жизни и жизни моих приятелей, друзей и тогдашних врагов. Это был своеобразный мир 80-ых, со своим духом, идеями, ценностями, противоречиями, которые не совсем понятны, как более старшему, таки более молодому поколениям.
Я обязательно уберу некие нравоучительные нотки, но эти ремарки - желание автора ракрыть внутренний мир мальчишек с разными взглядами и судьбами. Это не "хорошие" или "плохие" взгляды - это просто их настоящий мир. Мне очень хотелось покеазать читателю, что это за мир, что это за радости. Мне очень хочется, чтобы никто из нас не осуждал и не смеялся над этим миром "гопника" и "маменькина сынка".
Наконец, своими отсутплениями я намеренно даю читателю отвлечься от собственно экшена, и дать ему время поразмышлять и вспомнить свое детство.