Одежда цвета мокрой кураги,
и люди, словно с косточкой урюка.
Чужие, в общем-то, но не враги,
а если повезёт, найдешь там друга.

***
Есть вакансия монаха,
без оплаты, но без страха
за жильё и пропитанье,
будь осознан –
только память
настоящая помеха.
Можно посмотреть
со смехом,
на стареющее тело,
но лавина снов и слов
закружила, налетела,
как жужжанье комаров,
важному мешая делу.

***
«Я передал вам полное ученье,
всё остальное будет ересь,
мне как наставнику доверясь,
путь проходите постепенно».

«Джунгли переполнены листвой,
море с каплей влаги несравнимо,
я мудрей – ваш разум нулевой,
как и знания мои неизмеримы».

Знойным днём в густом лесу
птицы отвлекают свистом –
«Слушайте слова, что я произнесу:
хватит вам и горсти листьев!»

***
Скажите, бханте, разве важно,
чтоб просветления добился каждый,
чтоб не страдал никто, и даже крыса
подругой стала человеку?
«Комфорт монашества
погубит Дхамму,
мы разучились ясно мыслить»,
«Хотел увидеть чудеса?
Блаженство с выходом из тела?
Но там одна уборка мусора».

Изображения

 

Белой ночью
всё непрочно,
непорочно,
безупречно,
ноги длинные
навечно,
лепка глиной
бесконечна.
По касательной,
по кругу
друг подругу
воплощает.

Миниатюры

 

Ну что за побег с возвращеньем,
как будто не спрыгнуть с качели,
опять от тоски к сожаленью,
захочется чаю с печеньем,
нет силы отбросить привязки,
сбежать навсегда от бессилья,
пустынной осыпаться пылью,
с полынным листом перевязки
осилить последнюю милю.

*****
Мир красив, но без людей,
без презренья и обмана,
без предательства и мести.
Среди многих миллиардов
только двое в благодати –
самый первый и последний.
Не с кем будет враждовать,
обнимать нагие ноги,
вот тогда-то человек
снова обратится к Богу!

*****
Есть мир,
где чёрные снежинки,
там истина как договор,
наряды носят на поминки
и состраданье как позор.
Любовь купи за полцены,
добро давай по расписанью,
обман с достоинством равны –
смотри, не замарайся дрянью!

Её любил начальник главка
и меж лопаток гладил спину,
она цитировала Кафку
и афоризмы на латыни.
Всегда стремилась в глубину,
боялась высоты, ценила вина,
умела ловко юбку расстегнуть,
но прерывала всё на половине.
Казалось, что уму предела нет,
утробный голос оглушал,
как колокол,
он разгадал её секрет –
мадам была
районным гинекологом.

Отец – татарин, мать – кухарка,
в такой семье родятся гении,
особенно в краю,
где только в бане жарко,
и пироги пекут по воскресениям.

Пропахший дом мочой
и нафталином,
на общей кухне керогазы,
свистульки детские из глины,
театра нет, зато свои фантазии.

Вокруг народ поёт и цокает,
как выпьют – глупо вякают,
по радио играют Моцарта,
и диктор говорит, как квакает.

Картошка с килькой на обед,
в газете пишут про Гагарина,
зовут работать в сельсовет,
а батя – замуж за татарина!

Братья сидят по хулиганке,
соседка утопилась в августе,
доярки говорят, что в Праге танки,
а в школе проходили «Фауста».

«Могли мы встретиться?»
Могли – и шли
навстречу корабли,
да разминулись в океане.
Вечерней тьмой
на той поляне
другие речи
страстно, странно
звучали в ветряном тумане –
потом безумная пошла,
промокшая, навстречу свету
высоким стройным силуэтом.

Нормальные сойдут с ума,
в деревне надо быть поэтом!

И вижу я, что не хочу,
и знаю, что не надо
идти за очертаньем плеч
тропою в яблоневом саде,
что эта пагубная влечь
опорожнит мошну и силы,
и после догоранья свеч
волна прохлады из дверей
погасит и промоет с мылом,
предаст, ославит, опозорит,
напишет пару строк на идиш –
мол, умный ты,
пойми как видишь.

Как в курятнике раздорном
был петух-певун минорный.
Малой терцией с печалью,
чувствуя касанье стали,
под высоким старым клёном
он кричал нам обречённо:
«Жизнь трудна и коротка!»

Рыжие перья втоптали в дорогу,
радуясь, чавкая, съели убогие
звуки мелодий как мягкое мясо,
чистую квинту испачкали слю́нями.
Даже из супа доносится ясно:
«Эх, не дожил до июня я!»

«Зимняя муха – к покойнику».
Маленькой серой кометой
сон прервала, с подоконника
ночью взлетела к свету.

Её послали намекнуть,
что время к финишу подводит,
и надо б, наградив гонца,
уйти тайком, пока не слабоумный,
в пустыню, скит лесной, дацан,
на дни, недели или годы
невидимо, безвестно и бесшумно,
презренным, гордо-одиноким,
чужим на суетном вокзале…

…но я казнил её жестоко,
так, просто, чтобы не мешала.